Читаю переписку Чехова с женой. Книппер ему такие большие письма пишет, на многих страницах, подробные: и где была, и что видела, и чем хорош Шаляпин, и чем плох кто-то еще,и разбор ролей, и пересказ прочитанного. Подпись: "Твоя собака". А он в ответ короткие, сухие послания: "У меня решительно нет ничего, или по крайней мере кажется, что нет ничего. Новостей нет никаких, здоровье великолепно, не пишу. Третьего дня был у Толстого. Скажи Маше, чтобы она купила пять фунтов клеверу и выслала при случае в Ялту."
Она ему о своем богатом внутреннем мире, о наполненной событиями жизни. У него - абсолютная закрытость. "Был у Толстого" - и точка. У Толстого! О чем говорили - умалчивает. Конечно, в каждом письме: "Целую тебя много раз" - и все такое. Но к себе близко не подпускает. Даже ее.
Об аппетите - есть. О количестве взятых полотенцев - есть. О погоде, бывает, сообщит. Есть и нежности: "Целую тебя в первых же строках и глажу по спинке". Но тут же: "все по-старому, все благополучно". Как будто это не Чехов в его зрелые, последние шесть лет жизни, а среднестатистический мещанин: щи да каша пища наша.
Она ему о своем богатом внутреннем мире, о наполненной событиями жизни. У него - абсолютная закрытость. "Был у Толстого" - и точка. У Толстого! О чем говорили - умалчивает. Конечно, в каждом письме: "Целую тебя много раз" - и все такое. Но к себе близко не подпускает. Даже ее.
Об аппетите - есть. О количестве взятых полотенцев - есть. О погоде, бывает, сообщит. Есть и нежности: "Целую тебя в первых же строках и глажу по спинке". Но тут же: "все по-старому, все благополучно". Как будто это не Чехов в его зрелые, последние шесть лет жизни, а среднестатистический мещанин: щи да каша пища наша.