![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Еще из мемуаров Евг.Евтушенко. Упоминается партийный идеолог Поликарпов, который какое-то время был ректором Литинститута, а Евтушенко, соответственно, студентом:
Поликарпов несколько раз хотел исключить меня по разным поводам, но никак не получалось. Однажды он вызвал меня и с хмурым торжеством протянул мне милицейский протокол. В нем черным по белому было написано, что студент Литинститута Евтушенко Евгений Александрович, родившийся 18 июля 1933 года на станции Зима Иркутской области и проживающий по адресу Четвертая Мещанская, д.7, кв.2, будучи в состоянии сильного опьянения, приставал к женщине-таксисту, требуя, чтобы она повезла его к ней домой, а затем разбил автомобильное окно и плюнул ей в лицо.
- Ну, теперь тебя ничто не спасет, - сказал Поликарпов, обращаясь ко мне по привычке старой партийной гвардии на "ты".
- Все правильно, - ответил я, - дата, место рождения, адрес. Только подпись не моя.
Поликарпов, думая, что я выкручиваюсь, немедленно поехал со мной в отделение милиции. Там подтвердили, что мои паспортные и адресные данные сообщил как свои совсем другой человек. Впоследствии выяснилось, что это был стихотворец Лев Халиф, несколько раз пользовавшийся моим гостеприимством и отплативший мне вот таким образом.
Позже Лев Халиф уехал на Запад и там издал ужасно смешную книгу "ЦДЛ", где вывел быт так называемых совписов, включая автора воспоминаний, в весьма неприглядном виде.
А Евтушенке вообще часто приходилось испытывать разочарование поступками разных людей, которым он "оказал гостеприимство". Ну, например, он у себя на даче оказал гостеприимство Иосифу Бродскому в краткий период между его возвращением из ссылки и отъездом за границу и очень гордился тем, что ходил к Ф.Д.Бобкову и просил того "не мучать" Иосифа перед отъездом. Приехав в Америку, Бродский всем рассказывал, что Евтушенко консультировал КГБ, как лучше его выпроводить из страны (а как еще собственно можно воспринять визит к Бобкову, о котором Бродский не просил). Потом, в дни перестроечного писательского съезда больному Бродскому сообщили, что Евтушенко выступил против колхозов. Бродский поднял голову от подушки и слабым голосом сказал: "Если он против колхозов, тогда я - за". Впрочем, этот случай общеизвестен.
На меня Евтушенко тоже обиделся - и тоже по причине того, что я злоупотребил "гостеприимством". Я рассказал в журнале "Столица" об эпизоде, свидетелем которого я стал на его переделкинской даче. На празднование Нового года приехал его английский тесть, протестанский священник. Было изрядно выпито. И вот Евгений Александрович развязно к нему обратился: "У вас зубы свои или вставные?". "Все свои, - ответил тот, - даже ни одной пломбы нет." "Как странно, - воскликнул поэт. - Вот мы с вами ровесники, а у меня полный рот протезов. В чем тут дело?" - "А это потому, Женя, - с улыбкой сказал пастор, - что через мои уста за всю мою жизнь не вышло ни одного лживого слова".
Казалось бы, ну на что тут обижаться?
Поликарпов несколько раз хотел исключить меня по разным поводам, но никак не получалось. Однажды он вызвал меня и с хмурым торжеством протянул мне милицейский протокол. В нем черным по белому было написано, что студент Литинститута Евтушенко Евгений Александрович, родившийся 18 июля 1933 года на станции Зима Иркутской области и проживающий по адресу Четвертая Мещанская, д.7, кв.2, будучи в состоянии сильного опьянения, приставал к женщине-таксисту, требуя, чтобы она повезла его к ней домой, а затем разбил автомобильное окно и плюнул ей в лицо.
- Ну, теперь тебя ничто не спасет, - сказал Поликарпов, обращаясь ко мне по привычке старой партийной гвардии на "ты".
- Все правильно, - ответил я, - дата, место рождения, адрес. Только подпись не моя.
Поликарпов, думая, что я выкручиваюсь, немедленно поехал со мной в отделение милиции. Там подтвердили, что мои паспортные и адресные данные сообщил как свои совсем другой человек. Впоследствии выяснилось, что это был стихотворец Лев Халиф, несколько раз пользовавшийся моим гостеприимством и отплативший мне вот таким образом.
Позже Лев Халиф уехал на Запад и там издал ужасно смешную книгу "ЦДЛ", где вывел быт так называемых совписов, включая автора воспоминаний, в весьма неприглядном виде.
А Евтушенке вообще часто приходилось испытывать разочарование поступками разных людей, которым он "оказал гостеприимство". Ну, например, он у себя на даче оказал гостеприимство Иосифу Бродскому в краткий период между его возвращением из ссылки и отъездом за границу и очень гордился тем, что ходил к Ф.Д.Бобкову и просил того "не мучать" Иосифа перед отъездом. Приехав в Америку, Бродский всем рассказывал, что Евтушенко консультировал КГБ, как лучше его выпроводить из страны (а как еще собственно можно воспринять визит к Бобкову, о котором Бродский не просил). Потом, в дни перестроечного писательского съезда больному Бродскому сообщили, что Евтушенко выступил против колхозов. Бродский поднял голову от подушки и слабым голосом сказал: "Если он против колхозов, тогда я - за". Впрочем, этот случай общеизвестен.
На меня Евтушенко тоже обиделся - и тоже по причине того, что я злоупотребил "гостеприимством". Я рассказал в журнале "Столица" об эпизоде, свидетелем которого я стал на его переделкинской даче. На празднование Нового года приехал его английский тесть, протестанский священник. Было изрядно выпито. И вот Евгений Александрович развязно к нему обратился: "У вас зубы свои или вставные?". "Все свои, - ответил тот, - даже ни одной пломбы нет." "Как странно, - воскликнул поэт. - Вот мы с вами ровесники, а у меня полный рот протезов. В чем тут дело?" - "А это потому, Женя, - с улыбкой сказал пастор, - что через мои уста за всю мою жизнь не вышло ни одного лживого слова".
Казалось бы, ну на что тут обижаться?
