![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Евтушенко вспоминает в своих мемуарах о разговоре с главным редактором "Литературки" А.Б.Чаковским:
Однажды, попыхивая сигарой мне в лицо, он цинически соизволил пошутить: "Наши отношения мы можем строить на следующей основе: я вам буду позволять тридцать процентов против советской власти, но с условием, что остальные семьдесят будут - за". Я обомлел, ибо мне и в голову тогда не приходило, что я могу написать хоть строку против советской власти.
Обомлел или не обомлел, не знаю, но, думаю, Евтушенко лукавит: заданные Чаковским параметры он на протяжении многих лет выдерживал довольно точно. Когда советской власти не стало, наступила растерянность и творческая немота: изчезли координаты, заданные ранее, а новых никто не дал. Вместе с Евтушенкой в литературе замолчало целое поколение, которое еще совсем недавно было в каждой бочке затычкой. Обслуживавшие их критики-шестидесятники громко объявили о кончине русской литературы.
Однажды, попыхивая сигарой мне в лицо, он цинически соизволил пошутить: "Наши отношения мы можем строить на следующей основе: я вам буду позволять тридцать процентов против советской власти, но с условием, что остальные семьдесят будут - за". Я обомлел, ибо мне и в голову тогда не приходило, что я могу написать хоть строку против советской власти.
Обомлел или не обомлел, не знаю, но, думаю, Евтушенко лукавит: заданные Чаковским параметры он на протяжении многих лет выдерживал довольно точно. Когда советской власти не стало, наступила растерянность и творческая немота: изчезли координаты, заданные ранее, а новых никто не дал. Вместе с Евтушенкой в литературе замолчало целое поколение, которое еще совсем недавно было в каждой бочке затычкой. Обслуживавшие их критики-шестидесятники громко объявили о кончине русской литературы.
