![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Россию охватила эпидемия доносов. Пишут все и на всех. Как в былые времена. Даже школьники и их родители на учителей; даже засекшие через плечо в метро чтение запрещенной литературы другим пассажиром; даже услышавшие в кафе разговор за соседним столиком совершенно незнакомых людей... Сегодня меня умилила новость, что из Госдумы пришел донос на новоиспеченного директора Пушкинского музея Елизавету Лихачеву, которая сама тот еще фрукт, но посмела сравнить Сталина с Микки Маусом. За подписью четырех депутатов в Следственный комитет поступило заявление о совершении преступления. Цитирую: "Лихачева выполняет заказ определенных реваншистских сил на искажение истории". Депутаты требуют возбудить уголовное дело по статье "реабилитация нацизма".
Я тут на днях в связи с Катынью вспоминал свои студенческие годы в Варшаве (1977-1980). Продолжу эти воспоминания, сосредоточившись на теме доносов и доносчиков. Мне ведь мою учебу прервали, выслали на родину, изъяли загранпаспорт и я лет десять был невыездным. Когда униженный и оскорбленный я пришел в свою альма матер к Засурскому, чтобы он восстановил меня в МГУ (я ведь учился на журфаке на международном отделении, прежде чем отправиться в Польшу), он сказал: "А зачем? Чем вас не устраивает заочное отделение?" - "В армию заберут", - отвечаю. "Ну и что? Вот у меня письмо от студента, которого я отчислил. Из армии. Очень доволен". И он действительно показал мне письмо. А это, между прочим, было лето 1980 года, как раз широким потоком пошли гробы из Афганистана. Хорошее предложение сделал Ясен Николаевич.
К чести Засурского, он все-таки вник в вопрос. Несколько раз лично ездил на Лубянку, чтобы разобраться в моих грехах. В конце концов восстановил. И что самое поразительное (как я сейчас понимаю): в доверительной беседе он назвал мне фамилию доносчика.
Это был мой однокурсник и по журфаку, и по Варшавскому университету Юра Семенов. Ныне покойный.
Но тогда я не мог понять: за что? Мне казалось, "произошла чудовищная ошибка". Которую надо исправить. И вернуть себе честное имя честного советского человека.
Перед Советской властью я был чист как стеклышко. В Польше я был секретарем нашей небольшой студенческой комсомольской организации (секретарство выражалось в сборе взносов). Не фарцевал (в отличие от большинства других студентов). Побег на Запад не замышлял. Ничего такого. Матушка моя, поныне здравствующая, обратилась к своему бывшему начальнику, который ушел на большое повышение в КГБ, и он изучил мое дело. По его словам, оно было огромное. "Не волнуйся, - тем не менее передал он мне через маму, - тебя вызовут и ты все объяснишь". То же самое, кстати, дословно говорил и Засурский. "Вызовут - объяснишь".
Скажу сразу: никуда никто не вызвал, ничего не объяснил, за всю свою жизнь я вообще ни разу не был ни в КГБ, ни в ФСБ. Но неприятное дыхание за спиной я ощущал долго.
Тем не менее вкратце я знаю содержание тех папок. Как я понял из пересказа, за три года о моем житье-бытье накопилось море информации, если это можно назвать информацией. Основную часть составляли сообщения "наших польских друзей" (потом эту формулировку я встречал часто в справках КГБ в Политбюро в опубликованных А.Н.Яковлевым сборниках). "Польские друзья", ага. Фамилии, разумеется, там не назывались, да мне бы и не сказали, если б даже фамилии были. Но догадаться было нетрудно. Например, сообщалось, что я приобрел "Архипелаг ГУЛаг" А.Солженицына в двух томах, на русском языке. Об этом никто не знал, кроме того человека, который мне его принес (это был польский студент, пламенный юный коммунист). Некоторые из "друзей" сделали потом головокружительную карьеру при новой власти: один сейчас главный редактор популярного еженедельника, другой вплоть до недавнего времени был чрезвычайным и полномочным послом Польши в Китае.
Но вернемся к Юре Семенову, к его вкладу в мое досье.
"Располагал большими суммами денег". "Питался в ресторанах". "Делал дорогие покупки". Подозрительно, правда? Может, иностранная разведка платила? Например, шведская (об этом ниже).
Я и до Польши много писал в разные советские издания, а уж из Польши отправлял статьи и интервью практически ежедневно. Освоив язык, я стал писать для разных польских газет, а для журнала «Польша», выходившего на русском языке, я делал переводы прозы и поэзии. В сумме это давало неплохой дополнительный заработок. Стипендия у советских студентов была 200 инвалютных рублей, то есть это были 3.000 тогдашних злотых. Совсем неплохо, и другие студенты нам завидовали. Я же в сумме с гонорарами и подработками получал по 50 тысяч и больше, и просто купался в деньгах. И да, студенческой столовой я пренебрегал, это была тошниловка (вы никогда не пробовали польское блюдо "пызы"? исключительная гадость; так вот там их подавали каждый день).
Потом я стал целиком переводить с польского на русский медицинский журнал. Там была специальная лексика, и это был ад. Особенно трудно мне дался специальный выпуск про эрозию шейки матки, как сейчас помню. Но и гонорар был хороший. Корреспондент Гостелерадио в Польше Бирюков подкинул мне халтурку: я раз в неделю начитывал на польском радио уроки русского языка. А однажды я устроился работать переводчиком на советско-польский фильм о юных годах Феликса Дзержинского. Сценарий к нему написал Юлиан Семенов, а снимал с польскими актерами советский режиссер Бобровский. Вот я и сидел два месяца целый день на съемочной площадке, обеспечивая общение режиссера с актерами и польской съемочной группой. Оплата была почасовая. Огромная. После работы, правда, начиналась бесплатная часть: Олегу Басилашвили я помогал купить заказанный ему в Питере актером Стржельчиком абажур для люстры, Евгения Леонова (который умудрялся одновременно сниматься в двух фильмах, в разных городах) сопровождал в его походах на варшавскую барахолку, которую он полюбил всей душой.
Вы спросите: а как это все совмещалось с учебой? А вот так и совмещалось. После второго курса, пользуясь достаточно высокими отметками в зачетке, я оставил заявление на indywidualny tok studiów (ITS) - это такая привилегия, когда сам выбираешь, на что ходить, на что нет, даже сами предметы выбираешь на свой вкус (я, например, ходил через дорогу на филфак на шведский язык, который у нас на факультете журналистики и политических наук не преподавали).
Кстати, этому несчастному шведскому языку в доносах было уделено довольно много места. Юра никак не мог понять, зачем я загружаю себя дополнительно. Это было подозрительно. Но я после двух лет интенсивного изучения шведского в МГУ не хотел его терять. Зато мое досье заиграло всеми красками: "тесно общался со шведами" (как я мог с ними не общаться, если все преподаватели были шведами), "посещал квартиру первого секретаря шведского посольства" (было дело), "планировал бежать в Швецию" (глупость) и самое страшное: "находился на грани вербовки шведскими спецслужбами" (но на грани же!).
Особое место в моем досье занимал мой круг чтения. Этим я делился только с Юрой, больше не с кем было поделиться. Поляки же понятия не имели, кто такая Надежда Яковлевна Мандельштам, и что они знали про издательство "Посев"? А я неожиданно обнаружил в институте славистики Польской академии наук (помещавшемся в знаменитом сталинском небоскребе) внушительную библиотеку русской эмигрантской литературы и много времени провел там, делая выписки в свои тетради. Тетради эти были, страница за страницей, терпеливо переписаны и нашли свое место в моем досье. И еще там было отмечено, что у меня есть Библия! С дарственной надписью заграничного архиепископа Василия!
Первое время мы жили с Юрой в одной комнате в общежитии на улице Жвирки и Вигуры. Он меня раздражал тем, что все время спал, по двенадцать часов в сутки. Я спустился вниз, дал комендантше общежития "подарунок" - бутылку советского шампанского, банку черной и банку красной икры - и она выделила мне отдельную комнату. Юра был недоволен (теперь я понимаю, почему, - исчез объект наблюдения), но последовал моему примеру, и к нему никого не подселили.
Кстати, он был потомственным кагэбэшником, мама его служила на Лубянке.
И, надо сказать, все удивлялись, почему нас в Польшу отправили двоих с одного курса. Существовало правило: в каждую страну каждый год по одному. А тут двое. Причем оба мы поехали по заявке от Гостелерадио, где по окончании учебы должны были трудиться в польской редакции иновещания. Но польская редакция не нуждалась в двух новых сотрудниках! Понимаете?
Вообще-то в отделе кадров иновещания меня уговаривали ехать в Приштину, в Югославию, где преподавание велось на албанском языке. Но я был убежденный полонофил, с детских лет обожал все польское, я даже выиграл конкурс в польском журнале "Горизонты техники для детей", а студенческую практику проходил в польской редакции радио. Шеф этой редакции - славной памяти Лев Сергеевич Сигал - меня полюбил и в отделе кадров отстоял. Юра, как я сейчас понимаю, шел довеском, от которого Лев Сергеевич отказаться никак не мог (хотя в редакции его не знали). В результате моего изгнания Юра остался единственным претендентом и, получив диплом, сел за стол на иновещании, где и проработал, кажется, всю жизнь, пока не помер в 2006 году.
Ну и еще одно воспоминание. В Варшаве каждый год проводился (и проводится) крупный международный джазовый фестиваль, а я как раз очень увлекался джазом и пропустить такое событие никак не мог. Наташа Рудницкая в журнале "Ровесник" дала мне письмо, и я получил аккредитацию, и все три фестиваля, пришедшиеся на мои варшавские годы, провел за кулисами концертов и на многочисленных мероприятиях Jazz Jamboree. Там я, например, познакомился с Лешей Козловым, с которым мы там близко сошлись и потом общались долгие годы, несмотря на разницу в возрасте (он ровесник моих родителей). И с некоторыми музыкантами "Арсенала" тоже сохранил дружбу, в том числе и здесь в Фейсбуке. И с девушками музыкантов. И с друзьями девушек музыкантов... А познакомил нас с Козловым тоже стукач, поэтому упомянем этот эпизод.
За пару дней до Jazz Jamboree-78 я зашел к Юре и вижу, что моя бывшая койка занята. "Знакомься, - говорит Юра, - это Гера". Я поздоровался с небольшого роста коренастым мужчиной в очках и с бородкой клинышком. "Гера - джазовый журналист. Ты не мог бы раздобыть ему аккредитацию?"
Это было странно. О таком журналисте я не слыхивал, а на фестиваль каждый год приезжал Алексей Баташев, его там все знали. Ну еще был я, меня тоже все знали, я им на общественных началах помогал как мог. Но Баташев, в отличие от меня, был признанный корифей именно в области джаза. В принципе Гера мог взять бумажку от любой советской газеты, но он этого не сделал.
Не буду углубляться в детали, но именно Гера наутро познакомил меня с Козловым (а Козлов в тот же день с Уиллисом Коновером, ведущим программ о джазе на "Голосе Америки"!). А когда я поближе познакомился с арсенальцами, они мне рассказали, что произошла осечка: официальный сопровождающий из Госконцерта почему-то в последний момент отпал, запой что ли, но не оставлять же группу без присмотра (у Козлова вообще была репутация диссидента, он был ближайшим другом В.Аксенова, а в тот год вышел "Метрополь"). Гера, видимо, должен был восполнить пробел, он уже некоторое время тёрся возле "Арсенала". Но это уже другой разговор.
Я тут на днях в связи с Катынью вспоминал свои студенческие годы в Варшаве (1977-1980). Продолжу эти воспоминания, сосредоточившись на теме доносов и доносчиков. Мне ведь мою учебу прервали, выслали на родину, изъяли загранпаспорт и я лет десять был невыездным. Когда униженный и оскорбленный я пришел в свою альма матер к Засурскому, чтобы он восстановил меня в МГУ (я ведь учился на журфаке на международном отделении, прежде чем отправиться в Польшу), он сказал: "А зачем? Чем вас не устраивает заочное отделение?" - "В армию заберут", - отвечаю. "Ну и что? Вот у меня письмо от студента, которого я отчислил. Из армии. Очень доволен". И он действительно показал мне письмо. А это, между прочим, было лето 1980 года, как раз широким потоком пошли гробы из Афганистана. Хорошее предложение сделал Ясен Николаевич.
К чести Засурского, он все-таки вник в вопрос. Несколько раз лично ездил на Лубянку, чтобы разобраться в моих грехах. В конце концов восстановил. И что самое поразительное (как я сейчас понимаю): в доверительной беседе он назвал мне фамилию доносчика.
Это был мой однокурсник и по журфаку, и по Варшавскому университету Юра Семенов. Ныне покойный.
Но тогда я не мог понять: за что? Мне казалось, "произошла чудовищная ошибка". Которую надо исправить. И вернуть себе честное имя честного советского человека.
Перед Советской властью я был чист как стеклышко. В Польше я был секретарем нашей небольшой студенческой комсомольской организации (секретарство выражалось в сборе взносов). Не фарцевал (в отличие от большинства других студентов). Побег на Запад не замышлял. Ничего такого. Матушка моя, поныне здравствующая, обратилась к своему бывшему начальнику, который ушел на большое повышение в КГБ, и он изучил мое дело. По его словам, оно было огромное. "Не волнуйся, - тем не менее передал он мне через маму, - тебя вызовут и ты все объяснишь". То же самое, кстати, дословно говорил и Засурский. "Вызовут - объяснишь".
Скажу сразу: никуда никто не вызвал, ничего не объяснил, за всю свою жизнь я вообще ни разу не был ни в КГБ, ни в ФСБ. Но неприятное дыхание за спиной я ощущал долго.
Тем не менее вкратце я знаю содержание тех папок. Как я понял из пересказа, за три года о моем житье-бытье накопилось море информации, если это можно назвать информацией. Основную часть составляли сообщения "наших польских друзей" (потом эту формулировку я встречал часто в справках КГБ в Политбюро в опубликованных А.Н.Яковлевым сборниках). "Польские друзья", ага. Фамилии, разумеется, там не назывались, да мне бы и не сказали, если б даже фамилии были. Но догадаться было нетрудно. Например, сообщалось, что я приобрел "Архипелаг ГУЛаг" А.Солженицына в двух томах, на русском языке. Об этом никто не знал, кроме того человека, который мне его принес (это был польский студент, пламенный юный коммунист). Некоторые из "друзей" сделали потом головокружительную карьеру при новой власти: один сейчас главный редактор популярного еженедельника, другой вплоть до недавнего времени был чрезвычайным и полномочным послом Польши в Китае.
Но вернемся к Юре Семенову, к его вкладу в мое досье.
"Располагал большими суммами денег". "Питался в ресторанах". "Делал дорогие покупки". Подозрительно, правда? Может, иностранная разведка платила? Например, шведская (об этом ниже).
Я и до Польши много писал в разные советские издания, а уж из Польши отправлял статьи и интервью практически ежедневно. Освоив язык, я стал писать для разных польских газет, а для журнала «Польша», выходившего на русском языке, я делал переводы прозы и поэзии. В сумме это давало неплохой дополнительный заработок. Стипендия у советских студентов была 200 инвалютных рублей, то есть это были 3.000 тогдашних злотых. Совсем неплохо, и другие студенты нам завидовали. Я же в сумме с гонорарами и подработками получал по 50 тысяч и больше, и просто купался в деньгах. И да, студенческой столовой я пренебрегал, это была тошниловка (вы никогда не пробовали польское блюдо "пызы"? исключительная гадость; так вот там их подавали каждый день).
Потом я стал целиком переводить с польского на русский медицинский журнал. Там была специальная лексика, и это был ад. Особенно трудно мне дался специальный выпуск про эрозию шейки матки, как сейчас помню. Но и гонорар был хороший. Корреспондент Гостелерадио в Польше Бирюков подкинул мне халтурку: я раз в неделю начитывал на польском радио уроки русского языка. А однажды я устроился работать переводчиком на советско-польский фильм о юных годах Феликса Дзержинского. Сценарий к нему написал Юлиан Семенов, а снимал с польскими актерами советский режиссер Бобровский. Вот я и сидел два месяца целый день на съемочной площадке, обеспечивая общение режиссера с актерами и польской съемочной группой. Оплата была почасовая. Огромная. После работы, правда, начиналась бесплатная часть: Олегу Басилашвили я помогал купить заказанный ему в Питере актером Стржельчиком абажур для люстры, Евгения Леонова (который умудрялся одновременно сниматься в двух фильмах, в разных городах) сопровождал в его походах на варшавскую барахолку, которую он полюбил всей душой.
Вы спросите: а как это все совмещалось с учебой? А вот так и совмещалось. После второго курса, пользуясь достаточно высокими отметками в зачетке, я оставил заявление на indywidualny tok studiów (ITS) - это такая привилегия, когда сам выбираешь, на что ходить, на что нет, даже сами предметы выбираешь на свой вкус (я, например, ходил через дорогу на филфак на шведский язык, который у нас на факультете журналистики и политических наук не преподавали).
Кстати, этому несчастному шведскому языку в доносах было уделено довольно много места. Юра никак не мог понять, зачем я загружаю себя дополнительно. Это было подозрительно. Но я после двух лет интенсивного изучения шведского в МГУ не хотел его терять. Зато мое досье заиграло всеми красками: "тесно общался со шведами" (как я мог с ними не общаться, если все преподаватели были шведами), "посещал квартиру первого секретаря шведского посольства" (было дело), "планировал бежать в Швецию" (глупость) и самое страшное: "находился на грани вербовки шведскими спецслужбами" (но на грани же!).
Особое место в моем досье занимал мой круг чтения. Этим я делился только с Юрой, больше не с кем было поделиться. Поляки же понятия не имели, кто такая Надежда Яковлевна Мандельштам, и что они знали про издательство "Посев"? А я неожиданно обнаружил в институте славистики Польской академии наук (помещавшемся в знаменитом сталинском небоскребе) внушительную библиотеку русской эмигрантской литературы и много времени провел там, делая выписки в свои тетради. Тетради эти были, страница за страницей, терпеливо переписаны и нашли свое место в моем досье. И еще там было отмечено, что у меня есть Библия! С дарственной надписью заграничного архиепископа Василия!
Первое время мы жили с Юрой в одной комнате в общежитии на улице Жвирки и Вигуры. Он меня раздражал тем, что все время спал, по двенадцать часов в сутки. Я спустился вниз, дал комендантше общежития "подарунок" - бутылку советского шампанского, банку черной и банку красной икры - и она выделила мне отдельную комнату. Юра был недоволен (теперь я понимаю, почему, - исчез объект наблюдения), но последовал моему примеру, и к нему никого не подселили.
Кстати, он был потомственным кагэбэшником, мама его служила на Лубянке.
И, надо сказать, все удивлялись, почему нас в Польшу отправили двоих с одного курса. Существовало правило: в каждую страну каждый год по одному. А тут двое. Причем оба мы поехали по заявке от Гостелерадио, где по окончании учебы должны были трудиться в польской редакции иновещания. Но польская редакция не нуждалась в двух новых сотрудниках! Понимаете?
Вообще-то в отделе кадров иновещания меня уговаривали ехать в Приштину, в Югославию, где преподавание велось на албанском языке. Но я был убежденный полонофил, с детских лет обожал все польское, я даже выиграл конкурс в польском журнале "Горизонты техники для детей", а студенческую практику проходил в польской редакции радио. Шеф этой редакции - славной памяти Лев Сергеевич Сигал - меня полюбил и в отделе кадров отстоял. Юра, как я сейчас понимаю, шел довеском, от которого Лев Сергеевич отказаться никак не мог (хотя в редакции его не знали). В результате моего изгнания Юра остался единственным претендентом и, получив диплом, сел за стол на иновещании, где и проработал, кажется, всю жизнь, пока не помер в 2006 году.
Ну и еще одно воспоминание. В Варшаве каждый год проводился (и проводится) крупный международный джазовый фестиваль, а я как раз очень увлекался джазом и пропустить такое событие никак не мог. Наташа Рудницкая в журнале "Ровесник" дала мне письмо, и я получил аккредитацию, и все три фестиваля, пришедшиеся на мои варшавские годы, провел за кулисами концертов и на многочисленных мероприятиях Jazz Jamboree. Там я, например, познакомился с Лешей Козловым, с которым мы там близко сошлись и потом общались долгие годы, несмотря на разницу в возрасте (он ровесник моих родителей). И с некоторыми музыкантами "Арсенала" тоже сохранил дружбу, в том числе и здесь в Фейсбуке. И с девушками музыкантов. И с друзьями девушек музыкантов... А познакомил нас с Козловым тоже стукач, поэтому упомянем этот эпизод.
За пару дней до Jazz Jamboree-78 я зашел к Юре и вижу, что моя бывшая койка занята. "Знакомься, - говорит Юра, - это Гера". Я поздоровался с небольшого роста коренастым мужчиной в очках и с бородкой клинышком. "Гера - джазовый журналист. Ты не мог бы раздобыть ему аккредитацию?"
Это было странно. О таком журналисте я не слыхивал, а на фестиваль каждый год приезжал Алексей Баташев, его там все знали. Ну еще был я, меня тоже все знали, я им на общественных началах помогал как мог. Но Баташев, в отличие от меня, был признанный корифей именно в области джаза. В принципе Гера мог взять бумажку от любой советской газеты, но он этого не сделал.
Не буду углубляться в детали, но именно Гера наутро познакомил меня с Козловым (а Козлов в тот же день с Уиллисом Коновером, ведущим программ о джазе на "Голосе Америки"!). А когда я поближе познакомился с арсенальцами, они мне рассказали, что произошла осечка: официальный сопровождающий из Госконцерта почему-то в последний момент отпал, запой что ли, но не оставлять же группу без присмотра (у Козлова вообще была репутация диссидента, он был ближайшим другом В.Аксенова, а в тот год вышел "Метрополь"). Гера, видимо, должен был восполнить пробел, он уже некоторое время тёрся возле "Арсенала". Но это уже другой разговор.
